
Искусствовед, коллекционер, основательница и арт-директор собственной дизайн-студии, Александра Рахимова работает на пересечении истории искусств и дизайна, а в основе ее проектов — любовь к историческому и культурному контексту. Предметы из ее коллекции французского стекла ар-деко вошли в осенний проект pl(art)form — выставку An Echo of Deco. Мы поговорили с Александрой о том, как развивается студия, почему ценность бюро в его ошибках, зачем каталогизировать знания и собственную коллекцию, где искать сокровища — от блошиных рынков Парижа до «Авито» — и как влюбить клиента в антиквариат
— Юлия Строгонова

Никита Паречин, диптих «Исключение» (2023) из коллекции Александры Рахимовой
В Лондоне вы изучали историю искусств в UCL, а затем дизайн в KLC School of Design. Как это образование повлияло на ваш подход к работе?
Факультет истории искусств в UCL мультидисциплинарный: изучая искусство, глубоко погружаешься в философию, политику, исторический контекст, психологию и антропологию. Все это складывается в единую базу, которой я пользуюсь каждый день, осознанно и неосознанно. Благодаря ей я моментально считываю и человека, и среду, и пространство. Дальше наслаиваются проектирование и архитектура, а еще эмпатия: я хорошо понимаю состояние и потребности человека, а опыт помогает перевести это в техническое задание. Получается постоянный диалог между прикладными знаниями и искусством.
Сам подход к образованию в Англии очень отличается от российского. Там упор делается на самостоятельную работу: в лучшем случае у тебя две-три лекции в неделю, все остальное время ты исследуешь сам. В России тебя погружают в контекст и максимально загружают информацией. Различается и отношение к самой профессии. В Англии декоратор, дизайнер, архитектор — это очень престижные профессии, их творческое и профессиональное мнение — закон. У нас же эти специальности достаточно молодые, а еще сохраняется представление, что архитектор или дизайнер равно исполнитель.


Собственная дизайн-студия у вас появилась в 2019-м. Что сегодня вы делаете принципиально иначе?
Первые пять лет моя практика была мастерской с подмастерьями. Я была «главной инстанцией всех решений», а помощники помогали их реализовать. Если я выпадала из процесса, все останавливалось. Принято считать, что наша профессия очень творческая, и это так: творчество остается ее основой. Но большая часть успеха — это системный подход, структура, организация и командная работа. Этот управленческий мир мне пришлось осваивать.
Многому научили коммерческие проекты: там есть сроки, бюджет, в который нужно уложиться, нет каникул и очень много технических ограничений. Для двух брендов мы начинали с флагманского магазина, для которого полностью пересобрали концепцию, потом адаптировали решения для магазинов с меньшим бюджетом, затем для корнеров и поп-апов. По нашему проекту построено огромное количество магазинов по всему миру. В какой-то момент мы собрали эти знания в хендбук на русском и английском: планировочные решения, узлы, материалы, вывески, свет, каждое индивидуальное изделие. Концепция — самая ценная часть нашей профессии, и ее мы уже передали. Дальше технически сильная команда в любой точке мира может взять этот гайд и собрать по нему магазин как конструктор.

Такой же хендбук теперь есть у студии, он постоянно пополняется, и ценность его во многом в наших ошибках: мы уже перепробовали несколько прототипов и знаем, как нужно, а как не нужно. Туда же попадают решения, которые так и не были реализованы. Недавно мы с командой ходили на выставку Шехтеля, и у меня, знаете, отлегло: там огромное количество нереализованных эскизов. Такие решения не пропадают. Они образуют азбуку студии, из которой дизайнеры потом собирают новые решения.
Сегодня у нас появился дизайн-отдел с четкой градацией junior, middle, senior, должностными обязанностями и обучающими программами. Художественные решения по-прежнему замыкаются на моем видении как арт-директора, но каждый берет ответственность за свою зону, и команда сама ищет решение. Я выстраиваю процессы так, чтобы когда-нибудь, будучи очень зрелой женщиной, передать пост арт-директора дизайнерам, которых мы вырастили.
Ценность студии с большим опытом заключается в ее ошибках
Пространство, личность клиента, конкретный предмет: что чаще всего становится отправной точкой в работе над новым интерьером?
Все сразу. Интерьер рождается из трех факторов. Первый — заказчик. Каждый приносит свой багаж, свое видение, и внутренний мир человека сам по себе огромный источник вдохновения. Второй — сам объект, его исторический и культурный контекст. Даже если это современный жилой комплекс и исторического контекста там, казалось бы, немного, поверьте: его много. Мы смотрим на то, что находится вокруг, на вид из окон, на любые опорные точки, за которые можно зацепиться. Часто и застройщики узнают о своем объекте новое, и заказчики о себе, потому что мы задаем вопросы, которыми сам обычно не задаешься. Третий фактор — то, чем живет команда: чем мы в данный момент интересуемся, о чем говорим, что слушаем и смотрим. Часто мы притягиваем объекты, созвучные тому, что нас сейчас интересует. Никогда не забуду, как я вернулась из Японии, жила и дышала ею, и ко мне пришел проект с задачей сделать интерьер в японском стиле.

Бруно Гамбоне, «Лошадь» (1970); скульптурная голова царицы Анхесенамон; декоративное блюдо с орнаментом цветочных корзин (1580 - 1620); японская малая ваза с абстрактной растительной росписью из коллекции Александры Рахимовой
В своих проектах вы много работаете с предметами с историей. Это всегда было частью вашей практики или появилось в какой-то конкретный момент?
Да, это, безусловно, всегда было в моей практике. Я пришла в профессию искусствоведом, с опытом галериста и работы в моде, из огромной любви к визуальной культуре и красивым предметам с историей. Вообще-то я хотела работать в моде и диссертацию писала о переплетении моды и искусства. Моим кумиром была Грейс Коддингтон: то, как она собирала свои невероятные истории, было для меня предметом искусства.
Тогда мода была про Гальяно, про культурный и театральный контекст. Но пока я только начинала осваивать профессию, она резко стала более коммерческой, стандартизированной и менее культурно насыщенной.
Путь к дизайну интерьеров был долгим и запутанным, но суть в том, что культурный контекст, который чуть-чуть покинул моду, я нашла в этой профессии. Выбирая предметы и решения, я опираюсь именно на любовь к историческому, культурному контексту.
Иногда клиент говорит: «Мне нравится эта вещь, но можно ее немного обновить?» А мне кажется, что именно в следах времени и заключается ее красота

Керамика типа Цычжоу (предположительно конец XIII — первая треть XIV века) из коллекции Александры Рахимовой
В московских интерьерах потенциал работы с антикварными объектами, кажется, только начинает раскрываться. Как заказчики реагируют на предложение о появлении в их пространствах вещей с историей? Часто ли встречается сопротивление?
Дизайнер выбирает клиента, и клиент выбирает дизайнера. Мой подход достаточно очевиден: наши пространства многослойны и наполнены культурным контекстом. Человек, который к нам приходит, приходит именно за этим. Обращаясь к модному дому, вы ведь тоже понимаете его культурный код.
При этом особенности менталитета важны, и здесь я вижу свою личную просветительскую, образовательную миссию: объяснять, почему ценность кресла, которому больше ста лет, с интересным провенансом, намного выше, чем у фабричной вещи, которую можно заказать новой. Я понимаю и брезгливость, она отчасти присутствует, и здесь мы идем навстречу. Если это мебель, мы, безусловно, вдыхаем в нее новую жизнь: чаще всего это переобивка и полная замена наполнения. Иногда клиент говорит: «Мне нравится эта вещь, но можно ее немного обновить?» А мне кажется, что именно в следах времени и заключается ее красота. Мы с вами сидим на стульях Кристиана Лиэгр девяностых годов. Они не такие уж старые, но у них оригинальная кожа, уже появилась патина, и в этом много красоты.
Большую роль играет пространство нашей студии, где все это можно увидеть и потрогать. Гость может относиться скептически, а потом, проводя здесь немало времени, пока идет проект, видит, что душа пространства складывается из вещей со следом жизни, патиной разных эпох. Вольно или невольно он тоже начинает влюбляться в это ощущение.


Предметы с историей давно стали частью вашего визуального языка. Есть ли среди них вещь, которую вы помните особенно: как искали, как выбирали, как она к вам попала?
На самом деле каждая. Это отчасти зависимость, азарт, и мне нравится сам процесс поиска. Прийти в галерею, где за меня сделали кураторскую подборку, отреставрировали вещь, изучили провенанс и поставили на постамент под идеальный свет, тоже очень вкусно. Или антикварная лавка посреди Пекина, где мы в сорокаградусную жару пытаемся объясниться с дилером: он говорит на китайском, я — на смеси русского, английского и языка жестов. Вокруг целая толпа, все что-то обсуждают, снимают на телефоны, а мы договариваемся о нефритовой вазе. Есть даже видео: папа снимает меня, а вокруг человек двадцать китайцев снимают ненормальную белую женщину, которой хотят продать вазу в десять раз дороже.
Азарт в том, чтобы среди огромного количества визуального мусора найти стоящую вещь. Потом покупка, реставрация, перевозка: немало слез пролито из-за того, что не все доезжало целым. Отдельное удовольствие — самому выяснить провенанс: что это, о чем, почему сделано именно так. Это еще и проверка остроты собственного взгляда. Мне интересно не когда за меня уже выбрали, а сам отбор, эмоциональная составляющая предмета и неожиданность приобретения. Для меня это и есть дофаминовая часть находки.
Поэтому у каждого предмета своя история, и в этом вся вкусность коллекции и интерьера. Поиск никогда не будет отдельным этапом, когда мы один раз пошли и все выбрали. Визуальный код проекта складывается на протяжении всей работы и после нее: я что-то увижу, вы что-то увидите в путешествии, и в итоге мы найдем его вместе.
Мне интересно не когда за меня уже выбрали, а сам отбор, эмоциональная составляющая предмета и неожиданность приобретения. Для меня это и есть дофаминовая часть находки

Если это не секрет, поделитесь, где вы находите сокровища — на аукционах, блошиных рынках, в частных коллекциях?
Кто-то смотрит рилсы, а я смотрю аукционы и то, что появляется у галеристов, — это мой guilty pleasure. В любой поездке это галереи, ремесленники, блошиные рынки; еще до отъезда я изучаю, какие там есть ремесла. Моя семья уже привыкла. А если я что-то вижу в ресторане или в гостях, то имею наглость спросить. Например, у моего остеопата, который принимает дома, большая коллекция, доставшаяся по наследству. Я постоянно прошу продать мне его стулья, он отвечает: «Отстаньте от меня, это наследие». Тогда я прошу хотя бы снять лекала, чтобы показать своему подрядчику, как делали стулья сто лет назад.
Christie's и Sotheby's — это все-таки очень высокий чек и высшая степень провенанса. Мне нравится искать в самых разных местах — от крупных аукционов до «Авито». Иногда именно на таких площадках можно обнаружить совершенно неожиданные вещи. Главное — уметь их разглядеть. Есть 1stDibs — пожалуй, самая популярная и доступная площадка, есть еще несколько, которые мы отсматриваем. В России галерей, работающих на вторичном рынке, немного, и если речь не о нашем собственном наследии, найти здесь что-то загадочное и эксклюзивное трудно. Поэтому самое ценное — блошиные рынки и ярмарки. Пару раз в год я езжу в Париж, совмещая галереи и блошиный рынок.
И есть сеть контактов, которой обрастаешь годами: дилеры, которые знают твои предпочтения, партнеры за границей, которые пишут: «Смотри, что я нашла». Из этих связей тоже складывается твоя ценность как профессионала. Точный список я не назову, это было бы слишком щедро: такие знания нарабатываются годами, и доступ к ним получают наши клиенты.
Кто-то смотрит рилсы, а я смотрю аукционы и то, что появляется у галеристов, — это мой guilty pleasure
Как вы проверяете подлинность и провенанс предметов перед покупкой?
У многих предметов, с которыми мы работаем, конкретного провенанса нет. Понятно, что мебели больше пятидесяти лет, ты считываешь стилистику, но не всегда можешь точно сказать, что это Жак Адне или кто-то еще, и не всегда это может сказать сам галерист. Вещь все равно имеет для тебя огромную ценность: ты понимаешь, что эта форма редкая и вторую такую не встретить.
С французским стеклом история другая. У меня есть прекрасный галерист, который занимается только ар-деко, у него две галереи в Париже. Однажды я спросила его про вазу Etling: она у меня в прозрачном стекле, а в источниках я такой ни разу не видела, и я опасалась, не может ли она оказаться неоригинальной. Он объяснил, что подделать такое немыслимо: тот уровень обработки стекла сегодня недостижим даже с современными технологиями, и подделка стоила бы в разы дороже, чем подлинный предмет того времени. А иногда он сам находит провенанс уже после покупки: «Смотри, я нашел в каталоге вазу, которую ты купила».

Ваза Edmond Etling из коллекции Александры Рахимовой
Была ли в вашей коллекции работа, которая стала поворотной и что-то изменила в вас самой?
Мне вспоминается история с Ольгой Чернышевой. На одной из давних Cosmoscow, еще в Гостином дворе, я увидела ее живопись, уточек, и это была любовь с первого взгляда. Позже, летом, мне посчастливилось полететь в Узбекистан в арт-тур LOBBY вместе с Дмитрием Гутовым. Несколько дней прошли как в творческом тумане: поезд, топчан, плов, Хива, Нукус и разговоры об искусстве. Я рассказала, что пока далека от российского рынка и открыла для себя только одного автора. Дима спросил: «Из всей Cosmoscow ты обратила внимание только на Олю? Все понятно, у тебя глаз-алмаз». Мы, творческие люди, вечно в себе сомневаемся, и то, что такая величина подтвердила мой выбор, было для меня очень ценно.
Живопись Ольги я тогда не могла себе позволить и мечтаю о ней до сих пор. Несколько Cosmoscow спустя благодаря Piranesi Lab я купила свою первую тиражную графику Ольги с Москвой-рекой. На следующей ярмарке они представили уточек, и теперь уточки висят у меня в ванной. А после той первой встречи с ее работами я так вдохновилась, что даже сама села писать, что случается редко: пришла домой, достала холст и написала уточек. Какое-то время они висели в детской.

Ольга Чернышева «Наречия» (2023) из коллекции Александры Рахимовой
Для систематизации своей коллекции вы используете pl(art)form. На каком этапе вы поняли, что таблицы и заметки больше не справляются?
Благодаря pl(art)form и появилась систематизация. До этого не было даже таблиц. Проект возник очень своевременно: этим летом мы как раз оформляли базу знаний студии, и я увидела, что на складах много вещей, о которых просто забываю. Что-то лежит на складе, что-то на даче, и инвентаризации не было.
Теперь все зафиксировано, а описывая предмет, ты еще и узнаешь его происхождение и контекст. У меня есть серебряный чайник из Камбоджи с тремя сторонами, на каждой свой рисунок, и мне всегда хотелось понять, о чем он. Теперь у нас есть красивая книжка со всей информацией, и она будет пополняться.
Благодаря pl(art)form и появилась систематизация. До этого не было даже таблиц. Проект возник очень своевременно

Видите ли вы смысл в такой каталогизации при работе над проектом для клиента? Может ли она добавить ценности и вашей работе, и предметам, которыми вы наполняете интерьер?
Безусловно, мы это очень активно используем. Когда мы сдаем объект, на завершающем этапе мы готовим клиенту подарок, он называется Welcome Home — это своего рода энциклопедия дома: история проекта, предметы, материалы, их происхождение и рекомендации по уходу. В нем все искусство проекта, в том числе предложенное. Оно ведь не всегда приобретается сразу: часто мы подбираем работы на этапе декорирования, для съемки, и заказчик потом может их купить. Каждая описана с кураторской мыслью и со всей историей.
Помимо этого, там огромный объем информации о предметах в пространстве. Отдельно про отделочные материалы и уход за ними. Каждый предмет описан с указанием источника; если это индивидуальное изделие, то как оно сделано, какая ткань, какие у нее характеристики, кто производитель и как за ней ухаживать. Там же размеры и контакты всех участников, чтобы в случае чего можно было позвонить конкретному поставщику. Искусство занимает в этой книге большую часть.
Объекты, которые представлены у вас в коллекции, не продаются. Планируете ли вы коммерциализировать свое собрание в будущем?
Да, безусловно. Галерейную деятельность мы и так активно ведем в рамках проектов: многое находим на аукционах и в галереях, и часто проект начинается с одного предмета, вокруг которого возник диалог. Я покупаю и вещи, мимо которых не могу пройти, с намерением потом использовать их в проекте или показать на выставке. Уже есть хранение с предметами, которые ждут своего звездного часа.
Мы хотим работать и как независимая галерея. На обновленном сайте появился раздел с предметами, которые можно приобрести. Для меня это непростая история: пока вещь находишь, восстанавливаешь, даешь ей новую жизнь, расставаться с ней уже сложно. Но мы это преодолеваем. В планах заниматься этим активнее, чтобы моя кураторская подборка продолжала жить и вне студии.

Александра Рахимова, «Зооморфная чаша» (2024) из коллекции Александры Рахимовой
В осеннем проекте pl(art)form, выставке An Echo of Deco, участвуют вазы и шкатулки из вашей коллекции. Расскажите об этих предметах — как они приобретались, в чем их особенность, — и как в целом вы относитесь к стилю ар-деко?
Ар-деко — один из моих любимейших стилей. Мой собственный стиль эклектичен и выстраивается вокруг заказчика и объекта, но в ар-деко есть все, что я обожаю: влияние Египта, Востока, Африки, геометрия, четкость линий, местами лаконичность и при этом безумная изысканность материалов. Дорогое дерево, лак, стекло, сталь, серебро, кожа ската, пергамент, маркетри, соломка — все это ар-деко. Сейчас мы переживаем его столетие, в это даже не верится, и его приемы всегда будут видны в моих работах.
Выбор куратора выставки Джона Уилана меня удивил. У меня довольно много вещей этого периода, а он взял несколько ваз и шкатулку. Когда я увидела их в пространстве, уже в контексте, поняла почему. На стальной этажерке три вазы стоят в красивой иерархии, от маленькой к большой, и тонкое французское стекло Leune и Carrillo вступает в диалог со сталью и современными работами.
Одна из ваз украшена мотивом пшеницы, и это очень личный выбор: колосья, трава — это что-то о детстве, о поле, о русской культуре. С каждым годом такие предметы встречаются все реже, потому что стекло имеет свойство биться. Провенанс у них разный: что-то я привезла из Парижа, что-то нашла в наших галереях. Серебряные предметы ар-деко куплены в той парижской галерее, о которой я уже говорила: ар-деко — это чаще всего про Париж. И вазы, и шкатулку я люблю за то, что они одновременно функциональны и декоративны. Мне нравится, что предметы уже живут своей жизнью: они остаются в коллекции, но путешествуют, и это дает им новый культурный контекст.
Побывав в парижской квартире Ингрид Донат, ученицы Диего Джакометти, вы писали, что вас «давно ничто так не стимулировало творчески». Кто из художников и мастеров вас вдохновляет?
Я вдохновляюсь всем вокруг, хотя это, наверное, звучит банально. Когда я читаю студентам лекцию на эту тему, у меня есть серия слайдов с моими фотографиями совершенно разного характера. У бабушки в деревне я ходила за индюком и снимала его на суперзум. Вы когда-нибудь видели перья индюка? Это что-то невероятное. Или тени от дерева на песке.
Природа вообще огромный источник вдохновения. В пандемию мы жили на даче, а я работала над концепцией закрытого клуба «Стравинский». Проект не был реализован, но я погрузилась в «Петрушку», во всю русскую культуру и просто гуляла по лесу: собирала на борд грибы, которые растут на дереве, кору — и это было так красиво. Мы привыкли, что вдохновение должно быть уже собрано для нас в продукт искусства, а оно просто находится рядом. А еще я очень люблю смотреть на людей и слушать их, и много вдохновения беру оттуда.
А есть вдохновение более явное. Мы сидим в моем кабинете, и потолок над нами появился потому, что меня не отпускал Египет. После храма в Дендере мне хотелось, чтобы этот символизм, это небо, космос окружали меня в работе.
Мы привыкли, что вдохновение должно быть уже собрано для нас в продукт искусства, а оно просто находится рядом


Какой предмет дизайна или произведение искусства сейчас в вашем вишлисте?
Если можно нескромно, я мечтаю о Лаланнах. Это совершенно фантастический дуэт, их работы невероятно изысканные и тонкие. Возможно, желание предсказуемое и не очень оригинальное: за последние годы Лаланны сильно выросли в цене и стали очень популярны. Но я бы хотела хоть что-нибудь, небольшую обезьянку. И от огромного бара с носорогом тоже не откажусь. И, конечно, наравне с Лаланнами в моем вишлисте живопись Ольги Чернышевой.
Последний вопрос. Есть ли в вашей коллекции предмет, с которым вы не расстанетесь ни при каких обстоятельствах?
Есть. Это скульптура моей дочери, которую сделала замечательный скульптор Надя Лихогруд. Сейчас скульптура находится в Дарвиновском музее, на персональной выставке Нади, и уже живет своей жизнью. Романтичную историю о том, как Надя слепила мою дочку, подробно рассказал журнал WoL. Это подарок всех наших друзей и очень трепетная для меня работа.
Когда скульптура уезжала в музей, встал вопрос страхования и стоимости. Я сказала: ребята, какую бы сумму вы ни назвали, она бесценна. Давайте сделаем так, чтобы при любых обстоятельствах вы ее восстановили.

Надя Лихогруд. Скульптура Алии, дочери Александры Рахимовой. Фото: WoL

Директор по развитию профессиональной среды pl(art)form. Изучала психологию искусства и нейроэстетику в Goldsmiths, University of London, и координировала международные проекты Saatchi Yates; сейчас курирует взаимодействие платформы с профессионалами арт-рынка
Фото: Влад Елецких
Теги: Александра Рахимова, дизайн, искусство, ар-деко, коллекционный дизайн, дизайн-студия, Alexandra Rakhimova Interiors