Джон Уилан: «Мы семплируем прошлое и смешиваем его с идеями настоящего»

Отсутствие профильного образования в области дизайна и скорее гуманитарный, литературный бэкграунд определенно помогли мне в одной из сильно недооцененных составляющих дизайнерской работы — коммуникации. Значительная часть нашей профессии сводится к умению внятно объяснить идею вслух, и Оксфорд дал мне для этого очень много.

Кроме того, мне кажется важным, что ни одно учебное заведение не сформировало во мне заранее заданных представлений о том, каким должен быть дизайн. В молодости я был убежденным противником модернизма и всего нового — в любой дизайнерской школе это попросту не сработало бы. Моя любовь к прошлому во многом определяла наши ранние проекты, и забавно, что сегодня я гораздо более открыт современной эстетике, чем в начале своего пути.

Часть детства я провел во франкоязычной Швейцарии и потому был уверен, что мой французский гораздо лучше, чем он был на самом деле! Эта ложная уверенность и, конечно, жажда приключений подтолкнули меня начать карьеру в Париже. Там жизнь и работа постоянно сталкивают тебя с великим наследием декоративно-прикладного искусства, и город по-прежнему остается своего рода Меккой для начинающих творческих профессионалов.

По-настоящему заниматься дизайном я начал только после тридцати — до этого работал в рекламе и управлял ночными клубами. Весь этот опыт открыл мне глаза на многое и вывел из зоны комфорта, останься я в ней, наверное, прожил бы совсем другую жизнь.

Основать The Guild of Saint Luke я решил, проведя год во французской провинции в поисках и размышлениях. Мне казалось, что многие дизайнеры и дизайн-студии работают, руководствуясь собственным эго, а не интересами зданий. Во время этого годового перерыва от работы я узнал, что гильдиями Святого Луки называли городские цехи живописцев и мастеров декоративных ремесел — они существовали по всей Европе начиная с XIV века. Покровителем художников считался апостол Лука: по преданию, он первым написал портрет Богоматери. В такие цехи входили не только живописцы, но и скульпторы, граверы, стекольщики; гильдия принимала учеников, присваивала звание мастера, давала право открыть собственную мастерскую. Работа была общим делом, а не авторским жестом — большинство имен до нас просто не дошло. Из тех, что дошли: в амстердамской гильдии Святого Луки состоял, например, Рембрандт. И я решил взять это очень весомое, исторически нагруженное название — мне казалось, что оно передает ту серьезность и анонимность, которые я хотел положить в основу нашей работы.

Когда мы занимались восстановлением великих французских брассери, речь шла не о «Джоне Уилане», а о выдающихся архитекторах и ремесленниках, которые когда-то их создали. И сегодня, почти десять лет спустя, нами по-прежнему движет то же самое. Люди знают, что я основатель компании, но если погуглить мое имя, вы найдете не так уж много информации. И это совершенно намеренно. В этом смысле мне близок подход Мартина Маржелы.

Я гораздо больше люблю работать с историческими зданиями и исследовать эти «следы прежних жизней», как вы их назвали. Великий Аксель Вервордт использует для этого понятие Artempo — так называлась его венецианская выставка в Палаццо Фортуни: красота, которую создает само течение времени.

Когда здание само привносит душу, дизайнеру остается лишь помочь ей проявиться. Достаточно правильно потереть лампу — и появится джинн! Когда же создаешь пространство с нуля, задача куда сложнее: новая работа должна соответствовать своему времени и одновременно стремиться к вневременности. Добиться этого чрезвычайно трудно.

Безусловно, я снова и снова возвращаюсь к Вене начала XX века — прежде всего к «Венским мастерским», Wiener Werkstätte, и таким фигурам, как Йозеф Хоффман и Адольф Лоос. Несмотря на принципиальные различия в их взглядах, все они пытались осмыслить грандиозные перемены своего времени и искали радикально новый язык для новой эпохи. В Wiener Werkstätte эта новизна сочеталась с орнаментом, мастерством и благородными материалами. Именно эта точка равновесия между авангардизмом и элегантностью продолжает быть близкой мне и моей студии. Они были панками, но одновременно романтиками.

Джон Рескин однажды написал: «Когда красота утрачивает свою меланхолию, она вырождается в красивость». Наверное, ни одна другая фраза не повлияла на меня так сильно и не помогла мне настолько ясно понять природу моих эстетических предпочтений. Меня интересует именно красивое, а не просто визуально привлекательное.

Я слушаю меланхоличных, серьезных музыкантов — например, Джона Фрушанте, в творчестве которого словно воплощается идея о том, что чем темнее ночь, тем ярче звезды. Мне кажется, что обращение к темным сторонам жизни рождает нечто гораздо более интересное — те самые «цветы зла», les fleurs du mal, как назвал бы их Бодлер. Больше всего меня притягивают произведения мрачные, загадочные и сильные, — нередко они связаны с библейской или эзотерической символикой.

Термин remastered часто используется в музыке, когда речь идет о том, чтобы с помощью современных технологий улучшить звучание старой записи. Я действительно воспринимаю нашу работу как нечто очень близкое к музыкальному продюсированию: мы семплируем прошлое и смешиваем его с идеями и элементами настоящего. В результате возникает нечто, что может казаться одновременно до странности знакомым и совершенно новым.

Возьмем, например, наш проект Bruno: его кухня с обилием нержавеющей стали гораздо ближе к современному южнокорейскому дизайну и при этом резко контрастирует с главным залом, выполненным в духе итальянского рационализма. Это столкновение намеренно — именно напряжение между старым и новым создает интригу.

Мне кажется, я многому научился, изучая кураторский подход Акселя Вервордта. Хотя наша стилистика отличается от его, именно он стал одним из первопроходцев радикального смешения стилей и эпох — и это, кажется, во многом интуитивный талант. Возможно, нам ближе бунтарский дух, чем ваби-саби, но наше стремление уважать исторические интерьеры и одновременно вдыхать в них новую жизнь с помощью кураторской работы во многом перекликается именно с его подходом.

Что касается художников и дизайнеров, с которыми сотрудничает GSL, в их работах всегда присутствует очевидное уважение к прошлому. Возьмем, например, EJR Barnes: он явно обращается к ар-деко и постмодернизму, но привносит в них собственный современный взгляд и характерное британское остроумие.

Чтобы предмет мог выйти за рамки своего времени и стать вневременным, в нем должен происходить диалог не только с настоящим, но и с прошлым. Для меня вневременность — высшее достижение: она означает, что вещь выдержит испытание временем и никогда не выйдет из моды. Обычно такие работы создают серьезные авторы, обладающие глубоким знанием истории. Уважение к прошлому и к мастерам, которые их вдохновляли, сразу считывается в их работах. И снова EJR Barnes отвечает этим критериям: именно сложное и тонкое соединение прошлого и настоящего придает его предметам ощущение современной классики.

Качество современного дизайна в целом не производит на меня особого впечатления, — возможно, именно поэтому мне и захотелось открыть галерею —: чтобы показывать действительно хорошие вещи!

BIM-технологии настолько упростили процесс создания объектов, что формы стали чрезмерно простыми, — порой почти инфантильными. Кроме того, я вижу в современном дизайне своего рода «гендерно-нейтральную» эстетику, которая мне не близка. Мне интереснее дизайн с выраженными мужскими или женскими качествами — то, что гораздо сильнее резонирует с историей цивилизации, нежели новомодные социально-политические идеи.

Я бы сказал, что Милан, Париж и Лондон — три ведущих города с точки зрения творческой среды, но не уверен, что это лучшие места для продажи работ. Европейский рынок коллекционного дизайна сейчас довольно медленный, что отражает общую стагнацию экономики. Я бы сказал, что лучшие рынки для продаж сегодня — Россия, Китай и, конечно, неизменный финансовый гигант — США. Сейчас мы стремимся укрепить свои позиции в России, а следующим шагом, возможно, станет Китай. При этом нам довольно легко продавать американским клиентам, поскольку наша работа там уже известна.

Москва — финансовый центр, сопоставимый по масштабу с Нью-Йорком. И, как и в Нью-Йорке, здесь существует огромный интерес и к новизне, и к качеству. Когда в прошлом году мы впервые участвовали в Cosmoscow, нас поразила невероятно теплая реакция. И объем продаж. Похоже, стремление GSL к красоте и вневременной эстетике действительно находит отклик у российских коллекционеров. Все прошло настолько хорошо, что в этом году мы решили взять стенд большего размера и показать больше предметов, привезенных из Европы.

В идеале я хотел бы открыть пространство в формате концепт-стора, которое охватывало бы разные ценовые сегменты дизайн-рынка. GSL в этом смысле не проводит жестких границ: для нас важно все, — и хорошим может быть все. Я представляю внутри этого многосоставного пространства отдельную секцию GALLERY с постоянно развивающейся программой интересных выставок.

Да, я думаю, это EJR Barnes. В прошлом году на Cosmoscow мы продали одну из его ключевых работ — шезлонг Sandolo Solo. У него очень обтекаемые пропорции, напоминающие автомобиль Corvette. Мне кажется, работы с его недавней персональной выставки у нас в Париже тоже обладают очень непосредственной красотой и отсылают к одному из наиболее почитаемых периодов в истории декоративного искусства — ар-деко. На мой взгляд, его работы прекрасно смотрятся рядом с предметами современных российских дизайнеров Полины Дицман и Семена Лавданского — оба они тоже исследуют элегантные линии ар-деко, каждый по-своему.

Когда я познакомился с командой pl(art)form, они рассказали, что планируют выставку, посвященную ар-деко, и мы начали обсуждать возможность сотрудничества.

Для меня ар-деко — величайшее модернистское направление в декоративном искусстве. За прошедшее столетие ни одно другое направление не оказало столь значительного и продолжительного влияния. Но в этом есть и определенная сложность: эстетику ар-деко очень легко довести до перенасыщения. Поэтому мы решили сосредоточиться на работах, которые не обращаются к ней напрямую, но в которых все же можно уловить ее отголоски. Это очень характерная для GSL тема: мы часто обращаемся к ар-деко в своих проектах, но при этом очень внимательно следим за тем, чтобы не скатиться в клише.

Я всегда восхищался художниками — они живут с огромной смелостью, сталкиваясь с финансовыми трудностями ради очень личного творческого высказывания. Возможно, мне самому никогда не хватало смелости стать художником. Поэтому, если я могу поддерживать их — примерно как руководитель музыкального лейбла поддерживает музыкантов, — для меня это честь и привилегия. Мы предлагаем художникам представить проект для своей резиденции, а впоследствии планируем выставлять созданные работы.

Что касается Бергамо, он всегда казался мне своего рода лайфхаком: город гораздо дешевле Милана, при этом находится всего в сорока минутах от него и имеет собственный аэропорт. Нам невероятно повезло найти такое красивое палаццо. В его интерьерах очень сильно ощущается венецианское влияние — терраццо, лепнина. Оно напоминает мне о времени, когда я жил в Венеции, по которой я очень скучаю.

Я прожил в Венеции двенадцать месяцев — с 2023 по 2024 год — и могу без преувеличения назвать этот год самым незабываемым в моей жизни. Если бы мне нужно было выбрать место, где я хотел бы жить, это была бы Венеция, но, кажется, у жизни на меня всегда другие планы. В том же году мы выпустили книгу Ateliers of Europe (Prestel, 2023) — проект, над которым мы два года работали вместе с фотографом и моим лучшим другом Оскаром Проктором. В книгу вошли несколько венецианских мастерских, в том числе Orsoni 1888 — последняя действующая стекольная мастерская в Венеции — и Bevilacqua, где до сих пор ткут бархат вручную на старинных станках. Мне хотелось создать небольшую коллекцию мебели на память об этом прекрасном, почти сюрреалистическом годе, проведенном в Серениссиме.

Я выбрал лаконичные геометрические формы ар-деко — вероятно, под влиянием Жана-Мишеля Франка. Но вместо того чтобы отделать боковые поверхности предметов деревом или металлом, я решил создать на них цветовой градиент в оттенках синего, используя вручную нарезанные кусочки смальты из мастерской Orsoni. Это был долгий и трудоемкий процесс: для проекта специально создавались необходимые оттенки, а каждый фрагмент смальты вырезался вручную. В результате предметы приобрели почти «оцифрованный», «пиксельный», современный характер, который контрастирует с благородством и многовековой историей самой смальты — материала, использованного в том числе для мозаик собора Святого Марка. Для обивки кресла я выбрал бархат Bevilacqua — лучше, пожалуй, просто не найти. Для меня эта коллекция стала своего рода посвящением самому красивому городу в мире и самому незабываемому году моей жизни.

Да, это действительно так. Я перестал быть креативным директором дизайн-студии и по мере роста компании все больше перехожу в роль CEO. Это означает, что теперь я концентрируюсь прежде всего на предпринимательской стороне бизнеса: расширении географии студии, запуске новых продуктовых направлений и инициатив.

При этом я бы сказал, что миссия GSL по-настоящему никогда не менялась. Наш призыв — remastering the past — по-прежнему направляет все, что мы делаем, а исследовать здесь можно еще очень многое. Если компания сможет одновременно существовать как студия, галерея и бренд, значит, нам удастся реализовать поставленные перед собой цели.

В этом есть определенный парадокс: я провожу столько времени, думая о пространствах других людей или занимаясь делами компании, что собственному пространству почти не уделяю внимания. Палаццо в Бергамо стало для меня своего рода духовным домом — идеальным пространством, куда мои мысли время от времени могут возвращаться.

Путешествия — мой сознательно выбранный образ жизни. Я кочевник по своей натуре, и все, с чем я сталкиваюсь в дороге, так или иначе влияет на то, что мы создаем. Мне также сложно надолго привязаться к одному месту: другие культуры дают так много вдохновения, и после некоторого времени «оседлой» жизни меня неизменно начинает тянуть к новому вызову или новой стране.

Наверное, лакированную коробку-бэнто эпохи ар-деко, представленную на выставке в pl(art)form. Ее рисунок в виде удара молнии, выполненный в черном и золотом и богато украшенный изображениями птиц, каждый раз действует на меня как мощный аккорд рок-гитары.

Вообще я стараюсь не покупать исторические предметы, потому что наш принцип — remastering the past, а не acquiring the past: мы переосмысляем прошлое, а не приобретаем его. Но эту вещь я увидел в Париже и просто не смог устоять. И расстаться с ней мне было бы очень трудно.