
С августа в LOBBY проходит выставка Виталия Барабанова «Пейзажи разума», подготовленная совместно с галереей Deep List. За ироничными сюжетами и забавными героями работ скрываются отсылки к старым мастерам. В последнюю неделю выставки ее куратор, сооснователь Deep List Дарья Ярцева, поговорила с художником о его источниках вдохновения, экспериментах с материалом и скрытых сюжетах работ — от «Корабля дураков» до грозового неба под сводами LOBBY в Гостином дворе.
— Дарья Ярцева
Давайте начнем с учебы. Вы учились в Абрамцевском художественно-промышленном колледже имени Васнецова и Строгановке, а позднее — в Институте «БАЗА», были участником Центра «Красный». Школы очень разные —как вы выстраивали между ними свой путь?
Когда я выбирал, куда поступать, понял, что классическое академическое образование мне неинтересно: оно казалось слишком узким, а многие академические навыки, на мой взгляд, можно освоить значительно быстрее. Важно различать академическую подготовку, которую дают Суриковский институт, Академия Репина и Академия Глазунова, и художественно-прикладное образование Абрамцева и Строгановки.
Меня всегда привлекала работа с материалом. Этому я посвятил одиннадцать лет: пять лет учился в Абрамцеве и шесть — в Строгановке. Позже в «БАЗЕ» я продолжил осваивать разные подходы к искусству. Многое зависело от преподавателей: каждый предлагал собственный метод, поэтому я осознанно выбирал мастерские и художников, у которых хотел учиться. Большую практическую школу я получил и за пределами учебных заведений: расписывал особняки, участвовал в создании монументальных скульптур, работал в бригадах — своеобразных артелях. Там я научился применять теоретические знания на практике.
Когда в «БАЗЕ» мы изучали историю искусства вне классического искусствоведческого дискурса, многие процессы были мне понятны: почему сменялись стили, как художники выбирали материалы и почему одни технологии уступали место другим. Я познаю искусство через материал. Моя нынешняя практика — работа с негрунтованными холстами, природными материалами, пигментами и органическими связующими — стала продолжением этого пути. Если считать и художественную школу, получается почти двадцать пять лет обучения.

Виталий Барабанов, «Корабль дураков»
Двадцать пять лет учебы — почти вся жизнь. А с чего все началось? Помните, когда искусство впервые поразило вас как зрителя?
Мне было около шести лет. Я жил в Сергиевом Посаде, бывшем Загорске, и по дороге в художественную студию мы с мамой иногда заходили в городскую библиотеку. Там проходила выставка местного художника. Сейчас мне кажется, что его работы были созданы под влиянием Гогена: он использовал неожиданные цвета, например изображал отдельные участки лица оттенками, не свойственными человеческой коже.
До этого я видел преимущественно традиционные изображения — классические пейзажи и привычные картины. И вдруг обнаружил, что строить художественное высказывание можно совершенно иначе. Меня поразило, насколько разным может быть искусство.
Виталий Барабанов в своей мастерской, Москва
Библиотека, художественная студия — а совсем рядом Троице-Сергиева лавра. Иконы и фрески тоже стали для вас таким открытием?
Да, очень сильно. У моего отца был допуск в Лавру, в том числе в места, закрытые для обычных посетителей. Когда мне было около двенадцати-тринадцати лет, он проводил меня по ее территории. С Лаврой связана и история моей семьи: во время Великой Отечественной войны бабушка укрывалась там от немецких бомбардировок. Для меня это место всегда было наполнено историей. Там сохранились фрагменты ранних росписей, обнаруженные при расчистке позднейших слоев, и Троицкий собор, связанный с именем Рублева.
Меня особенно интересует, как иконописцы организовывали пространство. Обратная перспектива создает ощущение, что мир по ту сторону изображения гораздо масштабнее человека, который на него смотрит. В живописи для меня также важны свет и цвет. Художники, привносившие новые подходы к ним в иконопись и фреску, фактически меняли художественный язык своего времени. В последние годы я много изучаю религиозное искусство, читаю о работе старых артелей и создании красок. Все это рассматриваю прежде всего с точки зрения материала и некоторые открытия использую в собственной практике.

Феофан Грек, «Преображение»
Вы говорите о художниках, которые через свет и цвет меняли язык своего времени. Кто из них для вас главный — к кому вы возвращаетесь?
Мне очень близка новгородская школа монументальной живописи, особенно Феофан Грек. Меня привлекают ее плоскостность и радикальная работа со светом и цветом.
Из европейских художников больше всего мне нравится Джотто. Он активно использовал дорогой синий пигмент, благодаря которому его фрески узнаваемы по насыщенной синеве. К сожалению, мне пока не удалось увидеть некоторые его работы вживую, хотя я дважды приезжал в города, где они находятся. Зато у меня есть большая книга о Джотто, к которой я часто возвращаюсь.

Джотто, «Сон Иоакима»
Синий Джотто — это ведь тоже история про материал. Вы и сами работаете с натуральными пигментами и органическими связующими. Как вы пришли к этой практике, и что она вам дает?
Здесь есть и преемственность традиции, и диалог с классикой. Но главное для меня — возможности, которые открывает работа с такими материалами. Палитра живописи гораздо шире набора цветов, которые можно купить в магазине. Важны и свойства краски: то, как она растекается, высыхает и взаимодействует с поверхностью.
Первые эксперименты я сделал в 2016 году для выставки «Практики пленэра» в галерее «Основа». Я делал длинные узкие холсты размером примерно с мой шаг, привязывал их к ноге и отправлялся на прогулку. На поверхность попадали пыльца, сок растений, пыль и другие природные частицы. Холсты стирались, прокалывались о камни и фиксировали пройденный путь. Движение становилось частью произведения — это была своего рода живопись действия.
В следующем проекте, «Пластик-культура» (2017), я выращивал растения, а после их гибели заливал корни гипсом, создавая своеобразные постаменты. Кроме того, фильтровал воду для полива через органические ткани и холсты, используя три основных пигмента — красный, желтый и синий. Так я исследовал, какую палитру можно получить из этих цветов и как на результат влияют свет и температура. Эти проекты заложили основу моей дальнейшей работы с натуральными пигментами. Сейчас я продолжаю исследовать, как разные материалы влияют на растекаемость краски и постепенное смывание красочного слоя.

Виталий Барабанов, «Практики плэнера»
Раньше в ваших работах были пейзажи и следы самой природы. А в «Пейзажах разума» появились герои, которые переходят из работы в работу, — целая вселенная. Откуда они взялись?
Я все глубже погружаюсь в историю искусства и все чаще рассматриваю собственную практику через ее призму. Если раньше меня интересовала прежде всего внутренняя природа, то теперь мои пейзажи постепенно населяются персонажами. Я увлекся жанровой живописью. Мне интересно работать с этой традицией и исследовать, куда сегодня может развиваться картина как самостоятельный художественный формат.


Виталий Барабанов, «Влюбленный мальтипу»
Жанровая живопись — это прежде всего сюжет. И почти за каждым вашим сюжетом угадывается известная картина. Что появляется первым: собственная история или произведение, с которым хочется поговорить?
Первые сюжеты пришли ко мне из снов. Думаю, во время сна накопленные впечатления и смысловые конструкции соединяются между собой. На это влияют чтение, изучение искусства, новости и современные фильмы. В заметках телефона у меня уже около пятидесяти-шестидесяти идей для картин. Я выбираю те, которые в конкретный момент понимаю, как реализовать. Поэтому выбор отчасти случаен: если бы я начал работать над другой идеей, могла бы получиться совершенно иная картина.
Постепенно я стал чаще обращаться к монохромной живописи. Такие изображения получаются ироничнее и сближаются с графикой и гравюрой. При этом я заметил, что и в классическом искусстве много иронии: у Босха и других старых мастеров можно найти сюжеты с сарказмом и комическими элементами

Виталий Барабанов, «Легенда о храбром Лабрадудле и Машине времени»
Раз вы вспомнили старых мастеров, давайте пройдемся по отсылкам. Начнем с «Последнего дня Снеговика» — тут сразу узнается «Последний день Помпеи» Карла Брюллова. Но откуда взялся снеговик?
Мне давно хотелось запечатлеть, что происходит со снеговиком после того, как его слепили. Сейчас я много гуляю с собакой и наблюдаю за изменениями окружающей среды. Меня заинтересовало, как снеговик деформируется, оседает, меняется под воздействием температуры и других обстоятельств. В художественном смысле это принцип деконструкции — постепенное разрушение первоначальной формы и ее превращение во что-то другое. Из этого наблюдения и родилась работа.

Виталий Барабанов, «Последний день Снеговика»

Карл Брюллов, «Последний день Помпееи»
Собака вообще, кажется, главный герой серии. В «Возвращении блудного Мальтипу» узнается Рембрандт. Откуда возвращается ваш герой?
В левой части картины виден источник света. Мальтипу движется в правильном направлении, но я не могу точно сказать, откуда именно он возвращается. Мне представляется такая история: когда-то он перестал ценить условия, в которых жил, и убежал. Собаки иногда не понимают, насколько хорошо им живется, и отправляются куда-нибудь, не задумываясь о последствиях. Меня интересует сама метафора возвращения: кто-то не ценил то, что имел, но со временем переосмыслил свой поступок и вернулся. Это может быть история об отношениях, связи поколений или о человеке и его собаке.

Виталий Барабанов, «Возвращение блудного Мальтипу»

Рембрандт, «Возвращение блудного сына»
Бывают и совсем прямые отсылки. В «Мыслителе на черном дереве» сразу вспоминается Роден. Вы на него и ориентировались?
Да, они похожи по позе. Но эта работа для меня еще и автобиографична. Почти все мои проекты в той или иной степени связаны с личным опытом. Даже работы о живой природе я воспринимал как внутренние автопортреты. Здесь же это почти прямой автопортрет: я сижу на черном дереве, созерцаю происходящее вокруг.

Виталий Барабанов, «Мыслитель на черном дереве»

Роден, «Мыслитель»
От созерцания — к сражению. «Битва Коббердога и тополиного пуха» — это батальная сцена или скорее Дон Кихот с ветряными мельницами?
Это действительно батальная сцена. Мне близка идея бесполезного, но героического занятия. В современном мире многие люди занимаются странными вещами, но относятся к ним с невероятной серьезностью. В этом смысле это и есть борьба с ветряными мельницами.

Виталий Барабанов, «Битва Коббердога и тополиного пуха»
Люди, всерьез занятые странными делами, — это почти пассажиры босховского «Корабля дураков». А на борту вашего корабля, кажется, кто-то очень личный?
Мне хотелось соединить несколько аллегорий. Первая — образ семейной лодки. Я изобразил свою семью: на картине моя жена и собака — такой была наша семья до рождения дочери. Когда они вдвоем куда-то отправляются, с ними постоянно происходят приключения: они что-нибудь забывают, теряют, куда-нибудь попадают. Каждый выход на улицу превращается в отдельную историю.
Вторая — корабль дураков, лодка, которая непонятно куда плывет и в которой происходит что-то непредсказуемое. Я добавил водопад, с которого герои скатываются, и драматичное небо. При этом они беззаботно продолжают путешествие, словно точно знают, куда направляются. В этом и заключается ирония работы.

Виталий Барабанов, «Корабль дураков»

Иероним Босх, «Корабль дураков»
От семейной лодки на краю водопада — к настоящему кораблекрушению: «Крушение Надежды и спасенный Единорог». Тут вспоминаются и Каспар Давид Фридрих, и Айвазовский. Чем вас притягивает этот сюжет?
Это классическая сцена кораблекрушения. Мне хотелось показать, что одновременно что-то разрушается и что-то спасается. Для меня это аллегория жизни: одно заканчивается, другое начинается, и так постоянно. Море здесь тоже важный образ: меняются его цвет, освещение и состояние — от шторма до штиля.
Героем я выбрал единорога. Сейчас моя дочь увлечена ими, и я заметил, насколько этот образ стал частью массовой культуры. У нас дома огромное количество единорогов — игрушки, костюмы, аксессуары. Я задумался о том, что это тоже своего рода герой XXI века.
В работе есть отсылка к Курбе и его картине «Пейзаж с мертвой лошадью», которую я видел в Эрмитаже. Я создал другую композицию: вместо мертвой лошади появляется раненый, но живой единорог. Для меня это принципиальное различие. Если у Курбе присутствует образ смерти, то единорог становится символом жизни и спасения. Поэтому, несмотря на драматизм, я воспринимаю эту работу как оптимистичную.

Виталий Барабанов, «Крушение Надежды и спасенный Единорог»

Каспар Давид Фридрих, «Крушение надежды»

Иван Айвазовский, «Девятый вал»
Шторм и драматичное небо вышли у вас и за пределы холстов: для LOBBY вы написали грозовое небо прямо на потолке. Это отсылка к итальянским палаццо, где роспись будто открывает потолок в небо?
Мне кажется, все получилось органично, хотя изначально мы не планировали и подробно не анализировали эту связь. Решение возникло спонтанно. Недавно я прочитал книгу Нассима Талеба «Черный лебедь», посвященную непредсказуемости событий. Мне близка мысль, что иногда нужно давать волю спонтанности, а не пытаться заранее запрограммировать все до мелочей.
Технически это не фреска в строгом смысле, а секко — роспись по сухой штукатурке. Мне было интересно работать с архитектурой торговых рядов: поднимаясь на строительные леса и глядя на здание сверху, начинаешь замечать его устройство — арки, своды, геометрию пространства. Моей задачей было создать грозовое небо, чтобы стихия, изображенная на картинах, словно выходила за их пределы и распространялась на окружающее архитектурное пространство.




Роспись сводов в Лобби, Гостиный двор
Примечание редакции. Идея росписи действительно возникла случайно, но оказалась крайне своевременной. Примерно в тот же день мы узнали, что в 2027 году город планирует реставрацию Гостиного двора: здание начало давать трещины. Теперь грозовое небо, которое подчеркивает эти трещины и взаимодействует с ними, предупреждает наших гостей, что LOBBY в скором времени может ненадолго закрыться на ремонт
Фото: Варвара Топленникова, архив Виталия Барабанова
Теги: Виталий Барабанов, Дарья Ярцева, Deep List, Роден, живопись, Рембрандт, пейзаж
Куратор, сооснователь проекта Deep List