Прислушиваясь к эху: путеводитель по выставке An Echo of Deco

В 2025 году ар-деко исполнилось сто лет: название стилю дала Международная выставка современных декоративных и промышленных искусств, прошедшая в Париже в 1925 году. В течение века ар-деко оставался константой и источником вдохновения для дизайнеров и художников. Выставка An Echo of Deco возникла как попытка ответить на вопрос — почему этот стиль актуален до сих пор?

Речь идет не о повторении, цитировании или стилизации, а о созвучии и преемственности. 49 объектов экспозиции (подлинные предметы эпохи и работы современных авторов) объединяют эстетические и философские задачи, материалы и формы.

Куратор — Джон Уилан, дизайнер и креативный директор GSL. Часть объектов мы отобрали через опен-колл на pl(art)form: в лонг-лист вошло более 180 предметов от галерей, дилеров и частных коллекционеров, из которых в экспозицию вошло тридцать. Эта «История» проведет вас по экспозиции, рассказывая, как перекликаются с ар-деко идеи отобранных для выставки художников и авторов, их взгляды, подходы и техники.

Центральная работа в лекционной части pl(art)form — работа американского художника Ричарда Хоглунда Tomb II, относящаяся к серии из двадцати полотен-медитаций на тему древнеегипетской гробницы. Предельно абстрактный, минималистичный геометрический мотив — постановка вопроса о переходных состояниях, жизни и смерти; полотно одновременно является границей и рамкой мысли зрителя.

Древний Египет — магистральный сюжет в контексте ар-деко: в ноябре 1922 года Говард Картер начал вскрытие гробницы Тутанхамона, почти нетронутой временем и грабителями. Мир впервые увидел истинный цвет, золото и артефакты великой цивилизации во всем своем великолепии. Это была первая по-настоящему глобальная новость эпохи телеграфа и иллюстрированной прессы — и она перевернула европейский вкус за один сезон. Уже в январе 1924 года Cartier публикуют рекламу украшений в египетском вкусе; в 1928-м в Лондоне строят табачную фабрику Carreras: колонны в виде папирусов, две бронзовые кошки богини Бастет у входа; 1930-м в Нью-Йорке открывается Крайслер-билдинг, в котором двери лифтов украшают цветения папируса. Египет входит буквально во все — от ювелирных украшений до сигаретных вкладышей и бренда лимонов King Tut.

Картина Ричарда Хоглунда примечательна своей техникой: художник пишет оксидом титана и сафлоровым маслом по мраморной пыли и костной муке. То есть сама поверхность — минеральная, почти археологическая; произведение не изображает древность, а сотворено из нее.

Напротив — работа Эми Хилтон из серии Inner Illumination, вдохновленной духовными поисками художницы и, прежде всего, лекциями австрийского мистика Рудольфа Штайнера. Он утверждал, что цвет — это не просто результат преломления света, а живая сущность, проявление процессов, происходящих на границе света и тьмы. В этой системе синий связан с нематериальной сферой жизни человека, с тем, что находится «по ту сторону» физических явлений. Фиолетовый же отражает высшие ступени духовного развития, состояние перехода, внутреннего преображения. Антропософская теория Штайнера формировалась в период, когда рушился мир Старой Европы: на ее руинах люди искали новые точки опоры и веры. Поиски новых ориентиров и ценностей сегодня не менее актуальны.

«Гробница» Хоглунда и «градиент» Хилтон висят друг напротив друга не потому, что похожи визуально. Обе работы — про порог: вход, границу между материальным и нематериальным. Это и есть эхо ар-деко: не визуальная цитата, а отражение сути, смысловая рамка.

Здесь же, в лекционной части (р) — объекты Lavdansky Studio, проекта Семена и Григория Лавданских с собственным производственным цехом в Москве. Стулья Arc повторяют арочный свод, характерный для католической и православной храмовой архитектуры. Стол Mosaic собран из смальты — это техника раннехристианских и средневековых мозаик, где орнамент был не украшением, а символической «планировкой» сакрального пространства. Ар-деко делало ровно то же самое: брало традицию с историческим весом — французскую, античную, древнеегипетскую, восточную — и переводило ее в геометрию.

Один из самых старых предметов на выставке, и, пожалуй, ключевой для понимания принципов бытования ар-деко. Дзюбако — традиционная японская многоярусная шкатулка для сервировки стола по особым случаям. Черный лак, золотой геометрический орнамент и упорядоченная в узор стая журавлей пересечены плотной зигзагообразной линией, которая на тридцать лет опережает европейский модернизм.

Откуда ар-деко брало свой визуальный словарь? Кроме упомянутых источников прошлого — кубизм, футуризм, «Русские сезоны» Дягилева и машинная эстетика. Восток в этом ряду важен не как экзотика, а как эталон техник декоративно-прикладного искусства. Этому есть конкретный исторический пример. Японский мастер по лаку Сэйдзо Сугавара приехал в Париж на Всемирную выставку 1900 года — курировать японский павильон — и остался во Франции. У него появилось два ученика, Эйлин Грей и Жан Дюнан, которые в рекордные сроки освоили искусство лака. В 1925-м, на той самой Парижской выставке, Дюнан оформил полностью лакированную курительную комнату французского посольства, что потрясло японскую делегацию. Лакированные объекты заняли почетное место в интерьерах ар-деко — вспомним ширмы, настенные панели и украшения журнальных столиков.

Важнейшая работа на выставке — панно «Охота» Георгия Артемова. Масштабная композиция выполнена из экзотической породы красного дерева, бирманского падука с очень плотной, насыщенной текстурой. Обнаженный охотник и тигр стоят друг напротив друга, в мгновении до броска. Композиция строго симметрична, и симметрия здесь работает как условие: двое равных, два совершенства, и в борьбе не может случиться ничьей.

Георгий Калистратович Артемов – не случайная фигура на выставке. Он учился у Константина Коровина в МУЖВЗ. В декабре 1913 года уехал в Париж по стипендии за отличное окончание училища. Вошел в круг монпарнасцев, лично знал Пикассо, Модильяни и Сутина. В 1937 году получил премию Парижской международной выставки. В Кламаре, где Артемов жил до войны, его часто навещала Марина Цветаева — в 1931 году он написал ее портрет. Работы Артемова хранятся в музее Орсе, в музее Тулуз-Лотрека в Альби, в музеях Тулузы и Лиона. В России его произведений почти нет.

Для ар-деко панно, как и ширма, о которой мы скажем далее, не второстепенный «жанр», а один из ведущих. Причина простая и архитектурная: интерьер в 1920-х перестал быть анфиладой из отдельных комнат и стал открытым пространством, которое надо было чем-то разграничивать и артикулировать. Бытовые и декоративные предметы трансформировались в архитектурный элемент. Самые известные панно эпохи принадлежат руке Жана Дюнана: он создал восемнадцать лаковых панно для океанского лайнера Normandie.

У окна — вторая, более поздняя работа Артемова, «Две девушки с лошадью». Здесь он процарапывает изображение по фанере, обработанной маслом: фигуры проявляются светлыми линиями создавая эффект внутреннего свечения. Полуобнаженные женские образы отсылают к греческой мифологии — прием, очень характерный для ар-деко, которое переводило классические божества в символы современной силы. Работа экспонировалась на ретроспективе «Георгий Артемов — художник Русского зарубежья» в Доме-музее Марины Цветаевой.

Напротив панно расположены иконические дизайн-объекты эпохи ар-деко. Консоль Раймона Кибеля, лауреата Гран-при той самой выставки 1925 года и также одного из декораторов лайнера Normandie. Настольная лампа голландской фабрики Gero, скульптор Крис ван дер Хуф — чистая геометрия. И Profilvasen Анны Петрус для Svenskt Tenn: олово, ранее считавшееся утилитарным сплавом, художница превратила в материал высокого декоративного искусства — в духе Swedish Grace, течения, в котором скандинавская строгость встретилась с театральностью ар-деко.

Вновь Восток: подлинная китайская ширма середины XX века, инкрустированная поделочным камнем и расписанная вручную в традиционном стиле. В интерьерах 1920-1930-х ширм в стиле шинуазри было действительно очень много, но стилизованных, европейского производства: более условных по изображению, менее детализированных. Представленный на выставке объект — как раз пример того, чем вдохновлялись европейские художники и дизайнеры, что искали у маршанов коллекционеры и ценители экзотики.

Пожалуй, идеальный баланс между традиционным духом Востока и утилитаризмом современности соблюден в мебельных проектах южнокорейского дизайнера Ким Бёнсоба. Кресло Narrative 001 из серии Memory составное: сиденье и передние ножки выполнены из шлифованной нержавеющей стали, а спинка — из антикварной лаковой панели с перламутровой инкрустацией наджон чильги. Серия Memory вдохновлена Сеулом, где исторические кварталы и стеклянные небоскребы стоят вплотную друг к другу. Это тот же прием, что использовал Дюнан сто лет назад: синтез индустриальной формы с традиционной. Однако если европейцы присваивали, остраняли восточное ремесло, то Ким Бёнсоб выступает на правах «законного наследника» этого культурного кода.

Четыре шкатулки из серии SACRED OBJECTS — совместный проект художницы Марии Колосовской и Lhasa Jewelry, приуроченный к открытию выставки An Echo of Deco.

Красная глина обработана в технике молочения: редкий сегодня вид обжига, при котором изделие пропитывают молоком; оно карамелизуется и придает форме неповторимый, теплый матовый рисунок поверхности, что делает каждую шкатулку уникальной. Дизайн ручек из стерлингового серебра вдохновлен искусством Древнего Египта: лотос, символ возрождения; «ширма-лотос» — прямая отсылка к декоративным ширмам эпохи; и «око Нила», аквамарин или раухтопаз, прозрачные, как воды великой реки.

Внутри спрятаны маленькие сокровища эпохи: гребень для волос, парфюмерный флакон, медальон с секретом. Главная драгоценность — часы Piaget Ege, изготовленные в 1968 году в единственном экземпляре по индивидуальному заказу. Овальный корпус окружен рядом бриллиантов и сапфиров круглой огранки, а браслет из белого золота украшен ручной фактурной отделкой Bark Finish, «кора дерева».

Рядом расположились хромированные портсигары: после Первой мировой войны сталь, алюминий, никель и хром вошли в архитектуру, транспорт и повседневный быт. Холодный блеск металла начал ассоциироваться с автомобилями, поездами и лайнерами, то есть с самой идеей современности. И постепенно полированная поверхность перестала нуждаться в орнаменте: украшением стали блеск, пропорция и контраст фактур.

sashaxsasha — Александра Гинева и Александр Добровский — вкладывали в этот стеллаж идею башни, перенесенной из городского пространства в камерный домашний масштаб: он становится доминантой комнаты или зала, сакральным местом для любимых книг и личных артефактов.

Etagère примечательна своим ступенчатым, сужающимся кверху силуэтом, отсылающим к архитектуре небоскребов американского ар-деко. Эта форма появилась не из эстетических, а из юридических соображений. Нью-йоркский закон о зонировании 1916 года требовал, чтобы высотки отступали от красной линии улицы по мере роста, иначе улицы Манхэттена оставались бы без дневного света. Из этого ограничения родился сетбэк, ступенчатый небоскреб. Крайслер-билдинг — 1930 год, Эмпайр-стейт — 1931-й. «Строительный» силуэт мгновенно завоевал мир предметного дизайна и распространился на флаконы духов, радиоприемники, каминные часы, книжные стеллажи, пудреницы.

Пожалуй, главное имя в мире художественного стекла ХХ века — Рене Лалик. Лалик пришел в ар-деко уже знаменитым ювелиром стиля ар-нуво, свободно сочетавшим драгоценные камни со стеклом, эмалью, рогом и перламутром. В начале 1910-х он оставил ювелирное дело ради стекла, а в 1921 году открыл фабрику в Винжен-сюр-Модер и поставил прессование на промышленный поток. Лалик оформлял поезда, океанские лайнеры и церковные интерьеры. Однако с художественным стеклом работал не только он — в 1920-е этим материалом были одержимы все. На нашей выставке представлены вазы французских мануфактур, сегодня почти неизвестных зрителю: Établissements Leune с улицы Кардинала Лемуана в Париже, Espaivet, Carillo.

И Лалика, и другие мануфактуры объединяла техника прессованного стекла. Стеклянную массу отливали в формы, которые можно было использовать многократно и таким образом серийно воспроизводить сложный рельеф. Матирование, или сатинирование, делало форму еще более скульптурной: выступающие части ловят свет, углубления кажутся плотными и молочными. Один и тот же предмет выглядит по-разному в зависимости от освещения. Цветочные мотивы, характерные для ар-нуво, оставались необыкновенно популярными в мире стекла, но из органичной форма стала геометричной, упорядоченной, как на вазах в выставочном зале pl(art)form.

Сет из стола, кресла и светильника в пространстве Jep — результат сотрудничества GSL Gallery Джона Уилана с венецианской мануфактурой Orsoni. Последняя была основана в 1888 году Анджело Орсони и с тех пор работает на живом огне, это последняя действующая печь по производству смальты в регионе. Смальту и золотую мозаику Orsoni изготавливают по византийской технологии: сусальное золото зажимают между двумя слоями стекла, сплавляют в печи и вручную режут на тессеры. Химический состав смальты дает плотный, глухой цвет, который не выцветает и не пропускает свет насквозь. При мануфактуре действует Biblioteca del Colore, «библиотека цвета», — больше трех с половиной тысяч оттенков смальты, разложенных плитками по деревянным стеллажам. Художники приезжают в Венецию и выбирают цвет физически, с полки. В 1889 Анджело Орсони привез многоцветную панель образцов на Всемирную выставку в Париже — там ее встретил Антонио Гауди, и теперь Саграда Фамилия украшена мозаикой из венецианской смальты.

Стальная конструкция объектом GSL х Orsoni предельно минималистична: это просто рамка для тысячи нарезанных вручную тессер. Смальта Piastrina Ordinaria, плотная и гладкая, дает эффект цифрового градиента: каждый элемент мозаики читается как пиксель на экране. Ар-деко всегда было про древнее ремесло внутри индустриальной формы: японский лак на европейской мебели, египетский лазурит в украшениях, ступенчатая башня в пудренице. Здесь — византийская мозаика в шлифованной стали, которая притворяется экраном. Но сто лет назад современностью был океанский лайнер, а сейчас — пиксель.

Бриллиант выставки — ювелирная витрина в кабинете Jep. Это серьги Créole Cartier, выполненные на заказ в единственном экземпляре в 1929 году. Платина, белое золото, бриллианты в технике serti millegrain: два крупных багета сверху и почти двести пятьдесят бриллиантов одинарной огранки. Главный элемент — сменные бусины для сережек, выполненные из гематита, редчайшего лавандового жадеита и лазурита, инкрустированного бриллиантами. Украшения–трансформеры сами по себе были новшеством эпохи. Но и набор камней в комплекте отнюдь не случайный: «палитра» драгоценных камней Cartier взята у древнеегипетского искусства. Дом изучал «Описание Египта» и «Грамматику орнамента» Оуэна Джонса, а иногда использовал в своих украшениях подлинные древние фаянсовые фрагменты: известная брошь Flabellum создана из настоящего египетского фаянсового бюста богини Сехмет. Пик египетской моды пришелся как раз на 1929 год — год Каирской выставки.