Ахмат Биканов: «Меня интересует момент, когда человек словно выходит из тела — такое бывает во сне, в момент счастья или стресса»

Процесс был непривычным — по времени, масштабу и смеси состояний внутри меня. Сначала адреналин от чего-то нового, потом скованность. В какой-то момент я понял, что работа преследует меня и во сне. Бывало, по утрам я сидел, машинально подготавливая рабочую зону, и вспоминал, что ночью видел другие, более точные решения. Там я словно работал деликатнее, иначе чувствовал форму и цвет. Начал сравнивать себя с этой спящей фигурой — она более свободна, не обременена сомнениями.

Конечно, это сопоставление выбивало из равновесия. В какие-то моменты я становился свободен от него, в какие-то оно возвращалось. Но постепенно возникало чувство, что я не столько контролирую процесс, сколько нахожусь внутри него. Редкое состояние.

Страх приходит и уходит. Конечно, мне гораздо ближе небольшой формат акварелей — их объектность, замкнутость в себе. Эта работа стала скорее ситуацией: она абсолютно далека от компактности и тем самым претендует на большую значимость. И, наверное, в этом есть эффект обнаженности — в смысле большей видимости и уязвимости. Но я старался отгонять эти мысли. Мне было важно честно закончить эту работу, поделиться своей правдой на момент ее создания.

Это сон. В последнюю неделю я добавил фигуру спящего, и от этого мне стало намного легче. Люди собирают плоды в месте, похожем на сад — медитативно перекладывают их, как перед встречей. Но они здесь без разрешения. И, чтобы уйти, спящему нужно вернуться в свое тело — тогда он проснется.

Не буквальный, без портретного сходства — это больше про состояние. Меня интересует момент, когда человек словно выходит из своего тела. Такое бывает во сне, с кем-то это случается и наяву — в моменты большого счастья или стресса.

Возникает дистанция между телом и сознанием: ты смотришь на себя со стороны и пытаешься понять, где находишься, что происходит, кто ты в этот момент. И это может вызывать страх: вдруг все вокруг — иллюзия?

Я действительно люблю инжир и считаю фиговое дерево одним из самых изящных. Меня очень трогает его внешняя и внутренняя структура. И это не только религиозный образ, но и форма мышления. Его изогнутость напоминает состояние, в котором теряется ясность, — где есть сопротивление и невозможность сразу найти направление. Если бы можно было показать, как выглядят спутанные мысли, мне кажется, они были бы похожи на эти ветки. Но именно это переплетение рождает плод.

Сам инжир для меня не только про природную красоту, а про сложный процесс: симбиоз с осами, потерю, трансформацию, смешение жизни и смерти. Про возможность подумать о сакральном. Здесь нет цели зафиксировать одну интерпретацию. Конечно, есть вещи, которые я сам не до конца понимаю. Мне кажется важным оставить в работе это пространство.

У него нет прямого символического значения. Этот оттенок появился у меня еще несколько месяцев назад в Берлине — с него начались мои попытки работать с маслом. Бывает внутренний блок, и иногда один только цвет помогает выйти из этого состояния. Я покрыл им большую часть холстов и всегда держал в голове как ориентир.

В процессе работы над триптихом я возвращался к цветовой палитре персидских миниатюр и к выставке Фра Беато Анджелико в Палаццо Строцци. Интересно наблюдать схожесть оттенков, каких-то деталей.

Другой важный пласт — это фаюмские портреты и византийская икона. Они останавливают взглядами, этой особой компактностью присутствия. В Пушкинском музее произошел мой первый детский опыт встречи с ними. И с тех пор этот доминирующий взгляд, характерная линия бровей меня преследуют. Они помогли увидеть в себе и в лицах моей семьи больше красоты. Бесследно такое не проходит.

Мне важно с утра разогреть тело — растяжка, несколько силовых упражнений, иногда танец. Выбросить энергию наружу, а затем поспешно отступить внутрь, перегруппироваться и начать работу. Это привычка, которая помогает в рутине. Если этого не делаю, то словно не в себе, не живой. Еще помогает дыхание — не как системная практика, а как возможность остановиться и вернуть фокус внимания. Убрать лишний шум и посмотреть на работу иначе.

И, конечно, музыка: Гарольд Бадд с его альбомом The Pavilion of Dreams, Лино Капра Ваккина, группа OM. Постоянное возвращение к одним и тем же вещам — это тоже инструмент.

Этот альбом я начал слушать во время работы. Его посоветовал мне друг, сказав, что эта музыка — саундтрек его дней и что под нее он пишет свой скрипт. И теперь этот альбом закрепился в моей памяти за тем временем. Медитативные композиции — и вместе с тем давящие, натянутые. Это помогало отсоединяться от себя, не пытаться быть кем-то определенным, не бояться ошибки.

Да, моментами очень интенсивные. Особенно когда работа помещена во временные рамки, и ты постоянно находишься рядом с ней. В какой-то момент все начинает расплываться — форма, ощущение, отношение к тому, что делаешь. Непонятно, плохо это или хорошо, нужно ли что-то менять или остановиться. Когда смотрю на чужие работы, порой именно там, где что-то вышло из-под контроля, где что-то не так, и возникает то, что делает работу шире и наполненнее. Совершенство в несовершенном. Но, скорее всего, на месте художника я бы увидел это совсем иначе. Многое зависит от того, в каком состоянии создаешь. Память о времени, месте, своем состоянии влияет на отношение к работе сильнее, чем сам результат.

Я не пересматривал «Великую красоту» специально, но помню то настроение, детали, образ Италии в этом фильме. Сложно этим не очароваться. Из Паоло Соррентино мне еще ближе «Рука Бога».

А если говорить о любимом, то для меня это Микеланджело Антониони. Его знаковая трилогия, муза Моника Витти, Жанна Моро. Этот кризис между людьми, та же потерянность. «Приключение» — невероятно красивое кино. Любую сцену можно поставить на паузу — и это уже готовая композиция, которую можно вешать на стену.

У меня был выставочный опыт, который остается для меня очень значимым. Мы познакомились с Робби Швайгером через мою работу — его заинтересовал карандашный рисунок молодого парня с младенцем на руках. Тогда у него как раз родился сын. Робби основал на острове Маркен под Амстердамом пространство для современного искусства Gelijk Is Ongelijk и предложил сделать там выставку. Это было дуо-шоу — мое и нидерландской художницы Санне Ваассен.

Мы словно по наитию собрали эту выставку: сами оформили работы, приготовили еду. Было ощущение подготовки к чему-то общему. Пришли соседи, родственники, друзья — все складывалось в неподдельные разговоры и взгляды. В тот вечер мы разделили и дом, и хлеб, и искусство.

С тех пор мне хочется повторять подобный опыт. Сейчас я готовлю квартирную выставку в Берлине — в месте, которое стало для меня домом.

Акварель требовательна. И я уже не чувствую себя так, как раньше — нет того состояния, которое нужно для работы с ней. Она требует легкости, которой во мне и вокруг сейчас мало. Масло дало мне больше свободы. Оно меня понимает. В нем можно быть плотнее, строже. И диким.

Во многом — о состоянии человека в момент столкновения со смертью. Не столько о ней как о событии, сколько о том, что ей предшествует: страх, осознание неизбежности, принятие. Это не меланхоличное, мечтательное состояние, а более прямое, иногда агрессивное высказывание.

Одна работа из новой серии — с образом отрубленной головы. По цвету она отсылает к бронзовой скульптуре, покрытой патиной. Я часто представляю такую тяжелую, грубую бронзовую голову и воздушную акварель вокруг нее.